<< Главная страница

VII




Пер Монссон родился и вырос в Мальме, в рабочем квартале. Он служил в полиции больше двадцати пяти лет и знал свой город лучше, чем кто-либо другой, рос и жил вместе с городом и, кроме того, любил его. Но один из районов был для него все-таки чужим и никогда его не притягивал: западные пригороды - Фридхем, Вастервонг, Бельвю, где всегда жили очень богатые люди. Монссон помнил, как он сам, еще мальчишкой, в трудные двадцатые и тридцатые годы тащился, шлепая деревянными башмаками, через эти шикарные кварталы, направляясь в Лимхамн, где можно было какими-то путями добыть селедку на обед. Он помнил роскошные автомобили и шоферов в униформе, горничных в черных платьях с передниками и в накрахмаленных белых чепчиках, барских детишек, наряженных в тюлевые платьица и матросские костюмчики. Для него все это было настолько далеким, что казалось сказочным и непонятным. Каким-то образом старое ощущение продолжало жить в нем, и эти кварталы оказывали на него прежнее воздействие, несмотря на то, что личных шоферов теперь не было, прислуги стало меньше, а дети богачей по одежде мало чем отличались от остальных.
В конце концов, картошка с селедкой оказалась не такой уж плохой едой, и он, росший в бедности, без отца, вымахал в здорового парня, прошел так называемый "большой путь" и мало-помалу стал хорошо жить. По крайней мере, ему самому так казалось.
И вот теперь он направлялся именно в этот район. Здесь жил Виктор Пальмгрен и, следовательно, должна была жить его вдова.
Монссон видел людей, собравшихся за столом в тот роковой вечер, только на фото, и ему мало что было известно о них. О Шарлотте Пальмгрен он знал, что она была женщиной необычайной красоты и однажды стала какой-то "мисс" - не то "мисс Швецией", не то даже "мисс Вселенной". Потом прославилась как манекенщица и вышла замуж за Пальмгрена двадцати семи лет от роду и на вершине своей неотразимости. Теперь ей было тридцать два, и внешне она не изменилась, как не меняются только женщины, у которых никогда не было детей, но есть большие деньги и много времени, чтобы заниматься своей наружностью. Виктор Пальмгрен был на двадцать четыре года старте ее, что, кажется, проливало свет на обоюдные мотивы супружества. Он хотел, чтобы у него было кого показать Своим коллегам по бизнесу, она - иметь достаточно денег, чтобы никогда больше не работать.
Но, что там ни говори, Шарлотта Пальмгрен была вдовой, а Монссона в какой-то степени сковывали традиции. Поэтому он с большой неохотой надел темный костюм, белую рубашку и галстук, прежде чем сесть в машину и ехать в Бельвю.
Пальмгренская резиденция, казалось, полностью соответствовала детским воспоминаниям Монссона, хотя годы подернули ее дымкой преувеличений. С улицы видна была только часть крыши и флюгер, остальное закрывала аккуратно подстриженная живая изгородь, очень высокая и необыкновенно густая и плотная. За ней, по-видимому, была еще одна ограда - металлическая. Участок казался непомерно большим, а сад скорее напоминал разросшийся парк. Ворота. главного входа, высокие и широкие, обитые медью, позеленевшей от времени, с затейливыми башенками поверху, тоже были непроницаемы для взгляда. На одной из створок красовались излишне крупные, отлитые из бронзы буквы, составлявшие имя - Пальмгрен, на другой створке - прорезь для писем, кнопка звонка, а еще выше - квадратное окошко, через которое посетителя как следует рассматривали, прежде чем впустить. Ясно было, что в этот дом нельзя заглянуть попросту, когда угодно, и Монссон, осторожно нажав на ручку двери, почти ждал, что где-нибудь в доме зазвенит сигнал тревоги. Ворота оказались, разумеется, запертыми, а смотровое окошко наглухо закрытым. Сквозь прорезь для писем ничего нельзя было разглядеть: с той стороны, очевидно, висел железный ящик.
Моиссон поднял было руку к звонку, но раздумал и звонить не стал. Огляделся по сторонам. У тротуара, кроме его старенького "вартбурга" стояли еще две машины: красный "ягуар" и желтая "МГ". Почему Шарлотта Пальмгрен держит две спортивные машины на улице? Он постоял, прислушиваясь, и ему показалось, что из парка доносятся голоса. Потом их не стало слышно, может быть, звуки поглотила жара и раскаленный неподвижный воздух.
Ну и лето, подумал Монссон. Такое бывает раз в десять лет, наверное. Сейчас бы на пляже валяться или дома сидеть в одних трусах и пить холодный грог. А тут торчишь, как дурак, в галстуке, рубашке и костюме.
Потом мысли вернулись к вилле. Она была старая, вероятно, самого начала века, ее наверняка перестраивали и модернизировали, не жалея миллионов. В таких домах обычно бывал и черный ход, через который ходили кухарки, прислуга, няньки, садовник и почтальон, чтобы не раздражать господ.
Монссон пошел вдоль ограды, свернул на боковую улицу. Участок занимал, как видно, целый квартал: плотная листва живой изгороди тянулась ровной стеной, нигде не прерываясь. Он опять повернул направо, обходя виллу вокруг, и тут нашел, что искал. Калитку с железными решетками створок. Отсюда дом не был виден совсем, его загораживала листва высоких деревьев и кустов, но виднелся гараж, по-видимому, недавно построенный, и какое-то старое небольшое строение, скорее всего сарай для садового оборудования. Таблички с именем владельца на калитке не было.
Монссон обеими руками резко нажал на створки, они подались внутрь, и калитка отворилась. Таким путем он избавился от необходимости выяснить, заперта она или нет, и закрыл за собой калитку.
На посыпанной гравием площадке у выезда из гаража виднелись следы машины, но здесь они кончались: дорожки, ведущие в сад, были уложены шиферной плиткой.
По газону Монссон зашагал к дому. Прошел сквозь ряды цветущего ракитника и жасмина и очутился, как и хотел, на задней стороне виллы. Тихо, пустынно, закрытые окна, двери на кухня и в погреб, какие-то загадочные пристройки. Он взглянул вверх, но мало что мог рассмотреть, потому что стоял у самой стены. Двинулся вдоль стены направо, прошел по цветочной клумбе, заглянул за угол и замер, стоя среди шикарных пионов.
Тут было от чего окаменеть. Зеленая лужайка с ровно подстриженной, как на английской площадке для гольфа, травой. Посредине овальный бассейн: искрящаяся, прозрачно-зеленая вода, светло-голубой кафель. Рядом баня и гимнастические снаряды - брусья и кольца, велосипедный тренажер. Вероятно, здесь и добывал Виктор Пальмгрен свое "хорошее физическое состояние". В бассейне, на чем-то вроде шезлонга, сидела или скорее лежала Шарлотта Пальмгрен, голая, с закрытыми глазами. Ровный, очень хороший загар по всему телу, безразличное выражение лица. Чистый профиль, прямой рот, светлые волосы. Худощавая, неестественно узкие бедра и тонкая талия. Эта женщина не вызывала у Монссона никаких эмоций. С таким же успехом она могла быть куклой, выставленной в витрине магазина. Смотри-ка, голая вдова. Впрочем, а почему бы и нет. Монссон стоял среди пионов и чувствовал себя соглядатаем, да, кстати, и был им.
Его заставляло оставаться на месте не то, что он видел, а то, что он слышал. Где-то совсем рядом, но вне поля зрения Монссона, что-то звенело, кто-то ходил и что-то делал. Потом послышались шаги, и из тени дома вышел человек. На нем были пестрые купальные трусы, в руках он держал два высоких стакана с каким-то красноватым напитком, соломинками и кубиками льда.
Монссон сразу же узнал этого человека по фотографиям: Матс Линдер, помощник директора, правая рука и ставленник умершего меньше сорока восьми часов назад Виктора Пальмгрена. Вот он подошел к бассейну. Женщина почесала щиколотку, по-прежнему не открывая глаз, протянула руку и взяла у него стакан.
Монссон отступил за угол дома. Линдер сказал:
- Не очень кислый получился?
- Нет, в самый раз.
Было слышно, как она поставила стакан на кафельный бортик бассейна.
- Мы с тобой просто ненормальные, - сказала Шарлотта Пальмгрен.
- Во всяком случае, все чертовски хорошо.
- Да, пожалуй. - Голос был по-прежнему безразличный. - А почему ты в этих дурацких штанах?
Что ответил на это Линдер, Монссон так никогда и не узнал, потому что в этот момент покинул свое убежище.
Он быстро и неслышно пошел той же дорогой обратно, закрыл за .собой калитку и двинулся вдоль живой изгороди, обходя дом. Остановившись перед медными воротами, он без колебаний нажал кнопку.
Вдали раздался звонок, более похожий на бой часов. Прошло не больше минуты, и за воротами послышались легкие шаги. Открылось смотровое окошко, и Монссон увидел светло-зеленый глаз с неестественно длинными ресницами, великолепно сделанными с точки зрения техники, и светлую прядь волос.
Он вынул удостоверение личности и подержал его перед окошком.
- Извините, если помешал. Меня зовут Монссон. Инспектор полиции.
- А, - как-то по-детски сказала она. - Конечно. Полиция. Вы можете подождать две минуты?
- Разумеется. Я не вовремя?
- Что? Нет-нет. Просто я...
Она, как видно, не сумела найти подходящий конец фразы, ибо окошко захлопнулось, и легкие' шаги удалились гораздо быстрее, чем приближались.
Он посмотрел на часы. Прошло три с половиной минуты, и Шарлотта Пальмгрен, одетая в серебряные сандалии и серое платье из какого-то легкого материала, отворила дверь.
- Входите, пожалуйста, - сказала Шарлотта Пальмгрен. - Очень жаль, что вам пришлось ждать.
Она заперла ворота и повела его к дому. На улице рокотнул мотор отъезжающего автомобиля. Очевидно, не только вдова действовала быстро.
Монссон впервые увидел виллу всю. целиком и ошеломленно рассматривал ее. Собственно говоря, это была не вилла, а маленький дворец, украшенный башнями, башенками и зубцами. Все говорило за то, что ее первый хозяин страдал манией величия, и архитектор срисовывал здание с какой-то открытки. Последующие реконструкции - и пристроенные балконы, и стеклянные веранды не улучшали дела. Вид у здания был устрашающий, и трудно сказать; смеяться тут следовало или плакать, или просто вызвать подрывников и разнести эту аляповатую громадину на куски. При этом она казалась на редкость прочной и взять ее мог, очевидно, только динамит. Вдоль дороги, ведущей к воротам, стояли отвратительные скульптуры из тех, что были модны .в Германии имперских времен.
- Да, вилла у нас красивая, - сказала Шарлотта Пальмгрен. - Но перестройка обошлась недешево. Зато теперь все тип-топ.
Монссону удалось оторвать взгляд от дома и переключить внимание на окрестности. Парк был, как он уже имел возможность отметить, ухоженный.
Женщина проследила за его взглядом и сказала:
- Садовник бывает три раза в неделю.
- Вот как, - сказал Монссон.
- Войдем в дом или посидим здесь?
- Все равно, - ответил Монссон.
Следы присутствия Матса Линдера исчезли, даже стакан, но на передвижном столике перед верандой стоял сифон, ведерко со льдом и несколько бутылок.
- Этот дом купил мой свекор, - сказала она. - Но он умер давным-давно, задолго до того, как мы с Виктором встретились.
- А где вы встретились? - равнодушно спросил Монссон.
- В Ницце, шесть лет назад. Я там выступала с показом моделей одежды. - После секундного колебания она сказала:
- Может быть, войдем в дом? Ничего особенного я, правда, предложить не могу. Ну, немножко выпить.
- Спасибо, я не хочу.
- Понимаете, я здесь совершенно одна. Прислугу отпустила. Монссон промолчал, и после паузы она продолжала:
- После того что случилось, мае кажется - лучше побыть одной. Совсем одной.
- Я понимаю. Весьма вам сочувствую.
Она склонила голову, но не сумела изобразить ничего, кроме скуки и полнейшего равнодушия. "Очевидно, она слишком бездарна, чтобы сделать печальное лицо", - подумал Монссон.
Он прошел за ней по каменным ступеням лестницы рядом с верандой. Миновав большой мрачный зал, они вошли в огромную, забитую мебелью гостиную. Смешение стилей было поистине нелепым: сверхсовременная мебель соседствовала со старинными креслами с высокими спинками и чуть ли не античным столом. Она провела его в угол, где стояли четыре кресла, диван и гигантский стол, покрытый толстым стеклом, как видно, совсем новый и очень дорогой.
- Садитесь, пожалуйста, - официальным тоном сказала она. Монссон сел. Таких больших кресел он в жизни не видел, а это оказалось к тому же настолько глубоким, что Монссон засомневался, сумеет ли он из него вылезти и снова встать на ноги.
- А вы и в самом деле не хотите выпить?
- В самом деле. Я не стану вас долго задерживать. Но, к сожалению, мне придется задать вам несколько вопросов. Нам, как вы понимаете, очень важно быстрее найти человека, убившего директора Пальмгрена.
- Разумеется. Вы ведь полиция. Ну что я могу сказать? Это ведь все ужасно печально. Трагедия.
- Вы видели лицо стрелявшего?
- Конечно. Но все произошло страшно быстро. Никто сначала и не среагировал даже. Только потом пришла в голову ужасная мысль, что он мог и меня застрелить. И всех.
- Вы никогда прежде не встречали этого человека?
- Нет. У меня хорошая память на лица, но имена и прочее
В этом роде я никогда не могу запомнить. В Лунде полицейский меня тоже спрашивал об этом.
- Я знаю, но тогда вы, конечно, были взволнованы.
- Вот именно, это же ужасно, - неуверенно сказала она.
- Должно быть, в последние дни вы много думали о случившемся?
- Конечно.
- И вы хорошо видели этого человека. Вы сидели к нему лицом, и он оказался всего лишь в нескольких метрах от вас. Как он, собственно, выглядел?
- Ну, как это сказать... У него был совсем обычный вид.
- Какое он производил впечатление? Казался потерявшим самообладание? Или взвинченным?
- Да нет, у него был совершенно обычный вид. Очень простой.
- Простой?
- Ну да, то есть он не из тех, с кем обычно общаешься.
- Что вы почувствовали, увидев его?
- Ничего, пока он не вынул пистолет. Тогда я испугалась.
- Вы видели и оружие?
- Конечно. Это был какой-то пистолет.
- Не можете сказать, какого типа?
- Я ничего не понимаю в оружии. Но это был какой-то пистолет. Длинный такой. Как в ковбойских фильмах.
- А какое было выражение лица у этого человека?
- Обычное. У него был совсем обычный вид, как я говорила. Одежду я рассмотрела лучше, но о ней я уже рассказала.
Монссон не стал спрашивать о приметах. Она не хотела или не могла сказать больше того, что уже сказала. Он посмотрел по сторонам. Женщина заметила это и сказала:
- Симпатичные кресла, и стол тоже, правда? Монссон кивнул и подумал, сколько все это стоило.
- Я сама покупала, - с оттенком гордости сказала она.
- Вы всегда здесь живете? - спросил Монссон.
- А где нам еще жить, когда мы в Мальме? - туповато ответила она.
- А когда вы не в Мальме?
- У нас есть дом в Эсториле. Обычно мы там живем зимой - у Виктора было много дел в Португалии. И еще, понятно, есть представительская квартира в Стокгольме. - Немного подумав, она сказала:
- Но там мы живем только тогда, когда мы в Стокгольме.
- Я понимаю. Вы всегда сопровождали мужа в деловых поездках?
- Да, когда речь шла о представительстве. Но на переговоры не сопровождала.
- Я понимаю, - повторил Монссон.
Что он понимал? Что она работала куклой, на которую можно было вешать дорогие и недоступные простому человеку тряпки и украшения? Что у таких, как Виктор Пальмгрен, жена, вызывающая всеобщее восхищение, входит в список необходимых вещей?
- Вы любили своего мужа? - вдруг спросил Монссон. Она не удивилась, но медлила с ответом.
- Любить - это так глупо звучит, - наконец сказала она.
Монссон вынул одну из своих зубочисток, положил в рот и принялся задумчиво жевать.
Она удивленно воззрилась на него. Впервые за все это время на ее лице отразилось что-то похожее на неподдельное чувство.
- Почему вы ее жуете? - с любопытством спросила она.
- Дурная привычка. Приобрел ее, когда бросил курить.
- А-а, - сказала она. - Вот оно что. А вообще у меня есть сигареты и сигары. Вон там, в шкатулке на столике.
Монссон с секунду рассматривал хозяйку. Потом начал с другой стороны.
- Этот ужин был ведь почти деловой встречей, не так ли?
- Да. Днем у них было заседание, но я в нем не участвовала. Я тогда дома переодевалась. До этого был деловой ленч.
- Вы не знаете, о чем шла речь на заседании?
- О делах, как обычно. О каких - точно не знаю. У Виктора всегда было много всяких идей и планов. Он сам так всегда говорил: "У меня много идей и планов".
- А из тех, кто во время ужина сидел за столом, вам все знакомы?
- Я с ними встречалась время от времени. Хотя нет, не со всеми. Секретаршу, с которой был Хампус Бруберг, я раньше не видела.
- А с кем из них вы особенно хорошо знакомы?
- Особенно ни с кем.
- И с директором Линдером тоже? Он ведь живет здесь, в Мальме.
- Иногда встречались на официальных приемах.
- Но частным образом не общались?
- Нет. Только через моего мужа.
Она отвечала монотонно и сидела с совершенно безучастным видом.
- Ваш муж произносил речь, когда в него стреляли. О чем он говорил?
- Я не прислушивалась. Поблагодарил за внимание, за хорошее сотрудничество и прочее. Ведь за столом были только те, кто у него работал. Кроме того, мы собирались на время уехать.
- Уехать?
- Да, отдохнуть на западном побережье. У нас дача в Бохуслэие, я совсем забыла о ней сказать. И потом мы должны были ехать в Португалию.
- Значит, ваш муж на какое-то время расставался со своими сотрудниками?
- Вот именно.
- И с вами тоже?
- Что? Нет, я должна была ехать вместе с Виктором. Мы собирались потом поиграть в гольф. В Португалии.
Ее безразличие мешало понять, когда она лгала, когда говорила правду, и своих чувств, если только они у нее были, ничем не проявляла.
Монссон выкарабкался из финского суперкресла и сказал:
- Спасибо, не смею вас больше задерживать.
- Очень мило с вашей стороны.
Она проводила его до ворот. Он не решился обернуться и еще раз взглянуть на этот злосчастный дом. Они обменялись рукопожатием. Ему показалось, что она держала свою руку как-то необычно, но только уже садясь в машину, Монссон сообразил: она ожидала, что он ей поцелует руку. У нее была узкая ладонь, длинные, тонкие пальцы.
На улице красного "ягуара" уже не было.


далее: VIII >>
назад: VI <<

Пер Вале, Май Шеваль. Полиция, полиция, картофельно пюре!
   I
   II
   III
   IV
   V
   VI
   VII
   VIII
   IX
   Х
   XI
   XII
   XIII
   XIV
   XV
   XVI
   XVII
   XVIII
   XIX
   XX
   XXI
   XXII
   XXIII
   XXIV
   XXV
   XXVI
   XXVII
   XXVIII
   XXIX
   XXX


На главную
Комментарии
Войти
Регистрация